Гуигнгнм писал(а):
Alonsa писал(а):
Гуигнгнм, я могу перевести тексты
Да, пожалуйста! Но это только если пропустит политическая цензура.
Да, к сабж.
Просто хочу напомнить, что революция эта была бескровной, парламентской. Правительство Народного Единства - коалиции левых (социалисты, коммунисты, христианские демократы) получило власть в Чили в результате президентских выборов - был избран Сальвадор Альенде.
А вот свергнуто это правительство было в результате военного переворота. И Виктор Хара был замучен и убит в ходе этого переворота. На стадионе, превращённом в концлагерь.
Про Альенде написал Евтушенко в поэме "Голубь в Сантьяго"
Цитата:
При слове "Чили" возникает боль.
Проклятье - чем прекраснее страна,
тем за нее становится больней,
когда враги прекрасного - у власти.
Прекрасное рождает зависть, злость
в неизлечимых нравственных уродах
и грязное желанье - обладать
хотя бы только телом красоты -
насильникам душа неинтересна.
Вернемся в Чили, в семьдесят второй.
Я жил тогда в гостинице "Каррера",
напротив президентского дворца.
Как противоположные слова,
Альенде и дворец не совпадали.
Со многим президент не совпадал
и, что всего, наверное, опасней, -
с засевшим в обывательских умах
понятьем, что такое президенты,
и был убит несовпаденьем этим.
Альенде был прекрасный человек.
Быть может, был прекрасный
даже слишком.
Такого "слишком" не прощают люди,
которым все прекрасное - опасно.
Боятся, если кто-то слишком умный,
прощают, если кто-то слишком туп.
Альенде был умней своих убийц,
но он умен был не умом тирана,
который не побрезгует ничем,
Альенде погубила чистоплотность,
но только чистоплотные бессмертны,
и, мертвый, он сильнее, чем живой.
Когда к нему явились "леваки"
и положили список - десять тысяч
тех, кто расходу сразу подлежит
(и, кстати, среди них был Пиночет), -
сказал Альенде:
"Расстрелять легко.
Но если хоть один, а невиновен?
Мне кажется - еще ни я, ни вы
не обладаем даром воскрешенья.
Нельзя с чужою жизнью ошибаться,
когда, ошибшись, воскресить нельзя".
"Самоубийство! - закричал "левак",
пропахший табаком и динамитом. -
Не будем убивать - убьют всех нас!
Один процент ошибок допустим.
Не делают в перчатках революций".
"Как видите, на мне перчаток нет,
но в чистоте я соблюдаю руки.
Самоубийство - в легкости убийств.
Самоубийцы - все тираны мира.
Таким самоубийством я не кончу.
Сомнительны и девяносто девять
процентов справедливости, когда
один процент преступного в них вкрался.
На правильной дороге кровь невинных
меняет направление дороги,
и правильной она не сможет быть", -
спокойно отвечал ему на это
в своей дешевой клетчатой рубашке,
с лицом провинциала-фармацевта,
уверенного в собственных лекарствах,
товарищ президент, так непохожий
на свой портрет в парадном фраке
с лентой,
с действительно правдивой только лентой,
с той честной лентой, где ни капли крови,
в которой его можно упрекнуть.
Но "леваки" не слушали Альенде,
романа "Бесы" тоже не читали.
Левацкий доморощенный террор
лицом социализма стал казаться,
пугавшим обывателей лицом.
Раскалывалось все.
В кинотеатры
входили люди вежливо, едино,
но стоило Альенде появиться
в документальных кадрах на экране,
как половина зала в полутьме
свистела, выла, топала, визжала,
а половина хлопала так сильно,
что я бессилья признак ощутил.
Включался свет, и сразу выключалась
борьба, что разгорелась в полутьме.
Все неясней при полном освещенье.
Все в жизни там ясней, где все темней.
Я видел митинг около дворца,
где света было тоже многовато
для выясненья точного - кто с кем.
Свет создан был во мгле прожекторами
и факелами, взмывшими в руках,
но даже руки площади огромной -
не руки всех.
Есть руки про запас,
готовые к предательствам, убийствам.
Такие руки, если час не пробил,
и кошелек могут гладить, и детей,
и даже аплодируют вовсю
своим грядущим жертвам простодушным,
как будто выражают благодарность
за то, что те дадут себя убить.
Альенде был оратором неважным,
лишенным артистичности обмана,
в который так влюбляется толпа,
когда она обманутой быть хочет.
Обманывать Альенде не хотел
ни площадь, ни страну: себя - пытался,
когда он слишком часто говорил
в той речи, неминуемо предсмертной,
о верности чилийских генералов,
стараясь эту верность им внушить.
Они стояли за его спиной
с мохнатыми руками - наготове
и для аплодисментов и предательств.
А площадь к небу факелы вздымала,
их из газет сегодняшних скрутив,
и вдруг увидел я в одной руке,
подъятой ввысь во славу президента,
его тихонько тлеющее фото
с каемкой пепла черно-золотой,
как в траурной сжимающейся рамке.
Вот рамка сжалась, и лицо исчезло.
Я вздрогнул - стало мне не по себе,
хотя живой Альенде на трибуне
еще стоял, но с отблеском тревожным
тех факелов, начавшихся в очках...
А после площадь сразу опустела,
лишь в полутьме, сколоченная наспех,
поскрипывала мертвая трибуна,
лишь городские голуби блуждали
по пеплу бывших факелов толпы,
в него с опаской клювы опуская,
как будто что-то в нем найти могли.
Один из этих голубей, быть может,
ко мне на помощь прилетел в Москву?
Внутри большой истории Земли
есть малые истории земные.
Их столько, что историков не хватит.
А жаль.
Самоубийственно все знать,
но и незнанье как самоубийство,
лишь худшее - трусливое оно.
Жизнь без познанья - мертвая трибуна.
Большая жизнь из жизней состоит.
История есть связь историй жизней.
Вход
Регистрация
Альбомы
FAQ
Поиск
