Поразительные стихи! Аж "мурашки по шее".

Знаю одну даму - миловидна, ясноглаза, личико ласковое, немного смущенное, дама на гитаре играет, песни трогательные поёт... А на форуме пишет - мне на вас насрать, нацменов надо гнать из Москвы, у вас примитивное мышление... и прочие нежные слова.

Сильные стихи, Таис!
Вот эти - мне понравились. Предыдущие - гораздо меньше.
Очень уж "злоба дня" без соответствующего поэтического таланта в них сильна...

"Какого Ху?"

Огромную ошибку, я считаю, провозгласил китайский курултай. Там заявил на съезде Ху Цзиньтао, что ежели немедленно Китай — светило азиатской части света и обладатель пафосной стены — не справится с коррупцией, то это ведет к уничтожению страны. Действительно крутые перемены намечены в Китае наверху, но принципы его несовременны! Я не могу понять: какого, Ху, ты хочешь процветанья для Китая, привыкшего работать искони? Коррупция сегодня — вещь святая, и ты ее не трогай, извини. Расстреливать за взятки можно смело, в Китае жизнь не слишком дорога, предлог, конечно, нужен для расстрела, а то народу слишком дофига. Спасаясь от народного потопа, ты можешь их прореживать и впредь. Мы сами бы давно... Но мы Европа. КС — и тот приходится терпеть. Любые обвинения рисуйте, стреляйте хоть отдельно, хоть подряд, хоть на людях... Но ежели по сути, то ты перегибаешь палку, брат.

Не нравится мне эта тупость бычья. Что хочешь, а коррупцию не тронь — она сегодня высший знак величья. Работать — что? Работает и конь. Крепя авторитет, с колен вставая, мы говорим открыто и светло: коррупция — рецепт существованья слоев, каким работать западло.


Не тунеядцев, нет, не белоручек! Любой из них — титан и исполин. Я говорю про слой по ходу лучших, элиты, блин, верховных сливок, блин! Спроси меня, проверенного барда: в чем смысл страны? Ужели он в труде? Народ? У вас их больше миллиарда, у нас — и то остался кое-где, но он такой покорный, мелкий, куцый! Что ваш Пекин, что Питер, что Москва... Венец любых на свете эволюций — сверхлюди, неземные существа. Им незнакомы серп, игла и молот, сбор урожая и косьба в росе. Они с рожденья ничего не могут, не делают, но их боятся все. Лицо у них серьезное и злое, для них закона нет и правил нет... Пойми, что ради этого сверхслоя Россия существует тыщу лет, и ежели ты хочешь, чтоб великим везде считался в мире твой Пекин, то ты скорей идею эту выкинь. Россия же считается, прикинь!

Наш главный бизнес — лень и краснобайство, мы гоним либералов и жидят, работают лишь нефть и гастарбайтер, все прочие гордятся и едят. И всякая Европа развитая глядит на нас, как трактор на соху, и все же мы великие, Цзинтао! Мы сверхстрана, а ты, как прежде, Ху.

Весь мир, который нам приветно машет и шлет нам одобрительный привет, не будет уважать того, кто пашет. Пусть даже и расстреливает — нет! Поверь России, взгляд у нас реальный, мы давние противники труда, и мир сегодня — постиндустриальный. (У нас, заметь, он был таким всегда).

Оставь реформы. Время отложить их. Строй замки, пей вино, смотри кино. А если вы нуждаетесь в таджиках — мы можем вам прислать. У нас полно.

http://www.kommersant.ru/doc/2062801

Марина Цветаева - урок самосохранения в чумные времена

К 120-летию Марины Цветаевой (8 октября) о ней, увы, написано очередное количество пошлостей.
Особенно усердствуют, как всегда, самопровозглашенные патриоты, весь патриотизм которых заключается в надрыве и злости; появилось несколько дельных книг и очередные тома издательства «Эллис Лак» – на этот раз семейная переписка; Цветаева продолжает оставаться одним из самых читаемых – и самых непрочитанных поэтов, поскольку воспринимают у нее обычно то, что легче всего позволяет оправдывать себя и любоваться собой.

«Как мы вероломны – то есть как сами себе верны!» – это универсальное оправдание для всех персонажей легкого поведения независимо от пола: да, я изменяю, но лишь потому, что этим самым сохраняю исключительную верность себе. Кто такое это «я», которому хранят верность, и заслуживает ли оно хоть какого-то права переступать через других – не обсуждается вовсе.

Сегодня, по-моему, гораздо важней вспомнить о других, не самых упоминаемых и как будто не самых заметных качествах Марины Цветаевой – о том, например, как противопоставлена она Серебряному веку, к которому оказалась привязана и биографически, и творчески.

Да, Цветаева боготворит Блока, пишет восхищенные стихи Ахматовой и Мандельштаму, любовные некрологи Есенину и Маяковскому – но всем им она явно и непримиримо противостоит. Хотя бы потому, что весь русский Серебряный век – это культ утонченности, упадка, гибели, а Цветаева – воплощенная жизненная сила, сама витальность, здоровье, упрямство, щедрость; она и в девятнадцатом году умудряется сохранять душевное здоровье, крепость, готовность кидаться на помощь ближнему и дальнему.

Легко сегодняшним критикам упрекать ее в том, что она не берегла младшую дочь, Ирину, и покрикивала на старшую, Алю; попробуйте сохранить и вырастить такого ребенка, как Аля, попробуйте прожить «московский чумной девятнадцатый год» – и посмотрю я на вас.

Марина Цветаева противостоит Серебряному веку еще и тем, что его культу богемности, а то и просто безделья противопоставляет свою железную самодисциплину, неуклонный и непрерывный труд – этим и близок ей Брюсов, вечный враг, которому, однако, посвятила она «Героя труда». Уметь так любить врага и ценить его, как ценила Цветаева, – вот урок: ничто талантливое не проходило мимо ее взгляда, все она замечала и старалась поддержать или уж, если чувствовала органическую враждебность к чужому дару, не судила его слишком строго. Именно великая дисциплина среди всеобщей расхлябанности и вседозволенности – вот Цветаева, написавшая за сорок восемь лет три тома поэзии, пять томов прозы и драматургии плюс гениальные письма и дневники, не уступающие по напряжению мысли и страсти ни одной из ее повестей или поэм.

Цветаева – урок самосохранения в чумные времена; самосохранения, конечно, не житейского, но высшего. Она понимала, сколько ей дано, и рассматривала этот дар как долг. Предостерегает она и еще от одной опасности – в письме Борису Бессарабову сказано, что не следует раздаривать себя, подменять добрыми делами («для недобрых людей») работу над собственной душой. Это звучит эгоистично, но сколько таких подмен видим мы вокруг себя – человек занимается другими только потому, что заниматься собой ему лень или страшно! Да, Цветаева учит и эгоизму – но тому, без которого всякая помощь другим будет лишь подачкой. Стоит вспомнить, скольким она помогла – не отдариваясь, а действительно героически растрачивая свое, часто последнее.

Легко брать у Цветаевой уроки эксцентричности и эгоцентризма. Попробуем научиться у нее дисциплине, работоспособности и удивительному дару независимости от гнилых эпох и сдавшихся современников – лучшего учителя нам не найти во всем русском ХХ веке.

... давно хотела поделиться статьей о Марине Цветаевой, да так и забыла

Воля, спасибо большое. До этого момента я к Быкову была равнодушна .
Он - ПОНИМАЕТ .

Ох, про МЦ - во многом спорно, но многое и верно... Как там Параллель писала про Быкова - " толстый грубый еврей"... это просвечивает вовсю... Марина была другой... Витальность, жизненная сила - да, но именно поэтому - потерять дочь и ходить по рукам ( " как мы вероломны"... именно). О " Молнии Цветаевой" никто, кроме ВЛ, лучше не написал, по-моему...

ИМХО, Бродский - лучше (написал). А вообще ни один поэт, мне кажется, не вызывает такой ревности !!!
Марина Ивановна - у каждого "своя", и каждый добавляет ей чего-нибудь своего... Наверное, это и есть настоящее одиночество (ее одиночество).

Даша, Маша, а дайте, пожалуйста, ссылку на Бродского.

Даша, Маша, а дайте, пожалуйста, ссылку на Бродского.

Календарное

Я в подпитье вчера завалился домой, бил посуду и пел в неглиже: он сказал, что сегодня не тридцать седьмой! Слава Богу. Казалось, уже. А сегодня проснулся и думаю: ой. Вместе с хмелем исчез и покой. Он, конечно, сказал, что не тридцать седьмой, это добрая весть, — но какой?

Я возрос на фантастике, юный урод с оптимизмом в советском мозгу, — и что это две тыщи двенадцатый год, я поверить никак не могу. Я не думал, что яблони будут цвести по бокам марсианских дорог, но молельные комнаты — Боже, прости, — в средней школе представить не мог. Да, не тридцать седьмой, но глаза растопырь на окраску судейских чернил! (Правда, Сталин, хоть был совершенный упырь, за границей бабла не хранил). Называя сатрапов врагами труда, наша русская Муза права, но Лубянка работала даже тогда не настолько спустя рукава. Хоть заплечная логика вечно крива, но кривеет с течением лет: доходило до планов по взрыву Кремля. До еврейского чучела — нет. Я не знаю, виновна ли в этом спина или, может, случился прострел… Мне Анжелу не жалко — и кто мне она? — но вчера я ее пожалел. Мы еще не являем расстрельную прыть, хоть вернули понятие «враг», — но ведь мы сверхдержава, итить-колотить! Мы не можем позориться так! Даже «Шпигель» при свисте верховной пращи рассмеялся, бояться устав. Посадить тебе мало — валяй, клевещи, но придумай какой-то состав! На страну накатилась такая пора, что застряла — ни взад, ни вперед, и палач не умеет держать топора — помощь зала все время берет. Да и в зале уже начинают вздыхать, палача обзывая шутом: только нацики просят: «Пусти помахать!»… Но ведь их не оттащишь потом!

Присмотрись, моя Родина, зренье промой: не застой на дворе, но отстой. У одних получается тридцать седьмой, у других — девяносто шестой. Одному открывается щедрый просвет, а к другому ползет крокодил. К Сердюкову претензий у следствия нет: на Болотную он не ходил. Я не враг Сердюкову, я сам не монах и терпеть не могу недотрог — мне претит пребывание в двух временах, а с учетом нацлидера — в трех. У нацлидера — время расправ и щедрот, расточаемых щедрой рукой. Я не знаю, в какой он эпохе живет. Я не видел эпохи такой. Он засел на каком-то таком рубеже, где теряется взгляд чужака: то ли там, где истории нету УЖЕ, то ли где не настала ПОКА.

Мой рассудок убогий до боли в мозгу повторяет себе: понимай! Никаких аналогий найти не могу — разве поздний уже Николай, консерваторов идол и фрейлин герой, обладатель чугунной спины… Восемьсот пятьдесят, полагаю, второй, за три года до Крымской войны; революций боится, все время следит, чтоб Ла-Тампль не внедрили ему… Достоевский сидит, и Тургенев сидит, и на съезжей кропает «Муму»… Это было всеобщее горе уму и частичный отказ от ума; над страной уже внятно звучало «Муму» — но страна оставалась нема… А потом нас подставил изменчивый Марс, и Отчизна проснулась с трудом. Это было уже, повторилось как фарс, а вернулось уже как дурдом.

И в дурдоме не рай, а особо зимой. И поэтому, вслух говоря, на дворе намечается тридцать седьмой, но двухсотое в нем мартобря.

19.11.2012
"Новая газета"

О БОРИСЕ СТРУГАЦКОМ

ДМИТРИЙ БЫКОВ: Стругацкие писали поверх советских условий и советских условностей. Их напрямую занимало то, что будет с человеком и со страной после того, как уродливый эксперимент закончится. При всем при том, что этот эксперимент представлялся им идиллическим, разумеется, как можно судить и по «Граду обреченному», и по «Пикнику на обочине». Да, мы живем в дыре, говорит Рэдрик Шухарт, но из этой дыры сквозит будущее.

Борису Стругацкому удалось угадать невероятно многое. Особенно в гениальном романе «Поиск предназначения», 1994 года, и в совершенно удивительной его последней замечательной книге «Бессильный мира сего», время которой, по-моему, приходит только сейчас. Потому что вопросы, поставленные в ней, непосредственно касаются нашего нынешнего состояния.

Кстати говоря, когда начали разгонять ОккупайАбай, я написал ему письмо, в котором указал на абсолютную точность совпадения происходящего с финальной сценой романа «Отягощенные злом», где разгоняют "Флору". Эта ситуация предсказана ими ровно в 90-м году, а осуществилась так странно в 2012. На что он мне ответил тоже довольно горьким письмом.

Я не говорю уже даже о многих других чисто человеческих его чертах: о его мужестве, об удивительном умении находиться в гуще событий, внешне отстраняясь от них, о его даре доброты и помощи.

МОСКВА, 19 ноября. Писатель Дмитрий Быков считает, что со смертью Бориса Стругацкого ушла целая эпоха. Такое мнение он высказал в интервью РСН.

"Тут сколько ни говори, осознание этой потери – процесс очень долгий. Стругацкий представлял для нас тот недосягаемый уровень, которого достигала поздняя советская эпоха, лучший в истории, наверно. Он представитель того же поколения, что Шукшин, Тарковский, Высоцкий. То, что он сделал уже один без брата в 1990-е годы, задавало невероятную планку. Он был человеком феноменального благородства, он ничего не боялся. Для меня он всегда был сверхчеловеком, я всегда мог на него оглянуться. У меня такое чувство, что не осталась стены, на которую мы все опирались. И как без него жить, я не представляю", — отметил Дмитрий Быков
Подробнее: http://www.rosbalt.ru/main/2012/11/19/1060812.html

Тему эту не читаю

Зашла в общем-то случайно